Существует множество способов проигрывать, но не так уж много — побеждать. Возможно, самый лучший способ добиться победы состоит в том, чтобы изучить все пред­посылки крушения, а затем изо всех сил стараться избе­гать их.

Учитывая рост специализации в современном мире, можно не удивляться, что прирожденные неудачники встречаются на каждом шагу. Достаточно вспомнить, например, «Вашингтон Дженералс», которым не уда­валось победить «Гарлем Глобтроттерз» с 1971 года;

или Энтони Янга, в 1995 году проигравшего подряд 20 игр за «Нью-Йорк Мэтс». Боб Уэккер, бывший игрок «Сент-Льюис Кардиналз», за всю свою жизнь набрал средний счет 0,200. Его постоянно снимают в реклам­ных роликах: глядя на него, люди чувствуют себя пол­ноценными.

Мне невероятно повезло, что я рос в пяти шагах от ве­личайшего неудачника всех времен и народов — моего род­ного дяди Хауи Айзенберга. В своей классической статье «Второе место — не последнее» Хауи отстаивает собствен­ные претензии на звание «человека, который всегда проиг­рывает в финальном туре». Кое-какие образцы его жалоб­ной речи достойны того, чтобы воспроизвести их здесь:

«Шанс окончательно войти в роль неудачника мне предоставился на национальных теннисных турнирах, В 1960 году в течение 24 часов я совершил поистине фаль-стафов подвиг, заняв второе место как в одиночных, так и в парных соревнованиях.

Почувствовав, что победа не за горами, я, тем не ме­нее, сохранял хладнокровие, твердо зная, что божествен­ное вмешательство в последний момент придет мне на по­мощь и ни в коем случае не даст победить. И действитель­но, на сей раз Провидение явилось в виде пронзительного вопля рефери, объявившего аут, после чего Оскар любез­но нанес поистине убийственный удар, завершивший гейм и окончательно закрепивший мой рекорд.

...когда в третьем гейме счет дошел до 18, Господь сно­ва вмешался в игру под маской человеческого легкомыс­лия, побудив своих добрых ангелов (я имею в виду рефери и судей на линии) начислить по меньшей мере три штраф­ных очка.

...первый финальный гейм мы выиграли, а во втором вели со счетом 20:12. Когда я отбил низкую подачу, мой рекорд опасно зашатался... и наверняка рухнул бы, если б за игрой наблюдал кто-нибудь рангом пониже, чем глав­ный судья.

Неблагоприятные условия всегда оказывались для меня козырным тузом в рукаве, позволявшим занять мое излюбленное второе место. Правда, в турнирах 1970 года, к моей немалой досаде, этот туз был разыгран преждев­ременно: в полуфинале, обыграв Майка Дикмана в пер­вом гейме, я продул второй гейм со счетом 20:12. Но в 1971 году, снова проиграв в одиночных играх полуфиналь­ную игру из трех геймов, я решил было, что достиг вели­чайших высот своего искусства.

Не довольствуясь тем, что в парных играх мне всякий раз удавалось низводить до своего уровня даже самых везу-

чих игроков, я разыскал того, кого все считали непрев­зойденным счастливчиком в этом деле.

Будь я немного мудрее, я почил бы на лаврах, наслаж­даясь своим рекордом великолепного ничтожества, на ко­торый все простые смертные неудачники обречены были бы взирать с восхищением и черной завистью».

Двух примеров вполне достаточно. Первый — случай на национальном чемпионате парных соревнований в Браун-свилльском юношеском клубе в Бруклине. Хауи подавал;

первый гейм из трех закончился вничью, а во втором они с партнером вели со счетом 20:8. Этот турнир был настолько важным, что его удостоил своим посещением сам Микки Блехман, член гандбольной комиссии. Еще до начала игры дядюшка Хауи прилюдно пропесочил Блехмана, попутно разнеся по клочкам всех судей на корте. А потом он подка­тил к корту на мотоцикле в обнимку со своей разбитной подружкой всего минут за пять до старта. Притормозив, он пообещал девчонке, что в решающий момент достанет туза из рукава. Это был его особый сюрприз.

С трудом переводя дыхание после гонки, Хауи долго готовился к своей знаменитой подаче со скоростью мяча 125 миль в час. Трижды он подбрасывал мяч в воздух, все выше и выше, приближаясь между тем к линии подачи — точь-в-точь как дискобол перед броском.

И тут внезапно торжествующий Микки Блехман ри­нулся вниз с трибуны, вопя на бегу: «Все! Ты испекся!» А дело было в том, что Блехман в погоне за вечной славой только недавно изменил правило номер 1013 в гандболь-ных предписаниях, и теперь оно запрещало подбрасывать мяч перед подачей больше трех раз. «Но я все еще могу потребовать тайм-аут!» — завопил в ответ Хауи, у которо­го эта мелкая пакость начисто вылетела из головы. Но было поздно. Вспыхнула шумная перепалка минут на пятнад­цать, и Хауи растерял все остатки энтузиазма в неравной борьбе с талмудической дотошностью Блехмана.

Он настолько разозлился и вышел из себя, что проиг­рал и второй гейм со счетом 21:20, и третий со счетом 21:3. Это было просто умопомрачительное поражение.

Я спросил Хауи, почему в спорных случаях судьи так часто решают дело не в его пользу. Хауи со свойствен­ной ему прямотой объяснил: «Типичный судья — это

жалкое ничтожество, пустое место, которое понимает, что ему никогда не победить в хорошей игре. Поэтому они из кожи вон лезут, лишь бы только задушить начи­нающего классного игрока. В любой спорной ситуации они решат против него».

А вот Марти Райзман, выигравший десятки теннис­ных чемпионатов США и Англии, умел справляться даже с самыми дрянными судьями. У него просто был при­родный талант. «Эй ты, паскудный сукин сын! — гово­рил он судье перед началом матча. — Попробуй только украсть у меня очко! Пожалеешь, что на свет родился». И, подойдя к рефери чуть не вплотную, Марти для убе­дительности пару раз брыкал ногой, как каратист. Когда я рассказал ему, как Хауи не везет с судьями, он ска­зал: «Умница твой Хауи. Я бы сам под этими словами подписался. Знаешь, в теннисе тоже полно разных пога­ных буквоедов. Эти сволочи спят и видят, как бы загра­бастать себе все денежки и славу. Но я умею поставить их на место. Единственный раз им удалось напакостить мне — это когда во время международного чемпионата я негласно попросил президента любительской ассоци­ации принять мою ставку. Разгоряченный игрой, я по­чему-то решил, что это — мой букмекер. Этот мерзавец дождался, пока я уеду домой, и отомстил: послал мне телеграмму, где любезно сообщил, что я временно от­странен от любительских игр. Но на следующий год ан­гличане смогут оплатить транспортные издержки этого бюрократа, если меня не восстановят». Тридцать лет спу­стя я спросил у Марти, насколько серьезные послед­ствия для него имели эти ссоры с судьями. «Ну, в об­щем-то жаль, что в расцвете сил меня отстранили на три года», — признал он.

Хауи и Марти верили в действенность лобового столк­новения. Они в лицо говорили судьям все, что о них дума­ли. И мне нетрудно представить себе, как горькая зависть в душе какого-нибудь неудачника-игрока, подавшегося в судьи, разом оборачивалась ледяной ненавистью, когда такому бедолаге приходилось публично выслушивать ти­раду о его личных недостатках. Приятного мало, когда вер­зила раза в два здоровее тебя начинает перед тысячами зрителей осыпать тебя полупристойной бранью.

Арти поступал точь-в-точь наоборот. Он однажды ос­тановил Сэма Силвера — захудалого судью с Брайтона — и заявил ему: «Сэм, ты — судья что надо. Жаль, прав­да, мало кто это замечает. Знаешь, я как раз собирался отправиться с семьей в рыбный ресторан пообедать. Не хочешь пойти с нами?» Позже я спросил Арти, зачем он его пригласил, ведь Силвер столько раз засчитывал нам с Хауи штрафные очки. Арти ответил: «С судьей все­гда надо дружить: помешать тебе это не помешает, а вот помочь может. По крайней мере, тебе не сделают лиш­нюю пакость». Этому совету я последовал в сделках на товарной бирже. Я взял за правило пару раз в год бесе­довать с клерками и маклерами из операционного зала. Это не значит, что они изо всех сил постараются по­мочь мне, когда я в следующий раз приду размещать заказы, но, по крайней мере, они не станут лезть из кожи вон, чтобы мне помешать.

Однако в начале моей карьеры, когда я мог себе позво­лить выражать свои взгляды открыто, я полностью пре­небрегал этим разумным принципом. Когда мое агентство подало заявление с просьбой об исключительном праве на операции в промышленности, я запротестовал. Я напи­сал в Вашингтон письмо, где указывал, что никакой нуж­ды в эксклюзивных правах нет; что таким образом будет подавлена конкуренция и вырастут цены. «Мне представ­ляется, что все это — настоящий грабеж», — заключил я и добавил пару философских замечаний о вреде лицензиро­вания. С моей точки зрения, те, кто заключал фьючерсные сделки, нуждались в лицензии не более, чем, скажем, парикмахеры: и в том, и в другом случае лицензия служит лишь для подавления конкуренции.

В ответ на мое послание ассоциация гордо заявила, что мое письмо против сертификации — единственное среди сотен писем в ее поддержку. Вскоре сертификация была единогласно утверждена, и мне пришлось лицом к лицу встретиться с председателем ассоциации, который на тот момент получал жалованье более 500 000 долла­ров в год. Ассоциация подозревала меня в нарушении ее кодекса и вела расследование. Мы с председателем ис­пытующе взглянули друг на друга — и оба не сдержали улыбки .

Я усвоил урок. С тех пор, если у меня появлялись со­мнения, я, чтобы не прогадать, немедленно обращался за лицензией и в результате стал членом всех крупных бирж, где участвовал в торгах. Единственной биржей, которая (к ее чести) меня не приняла, оказалась Нью-йоркская фон­довая биржа — частный клуб, за плечами которго стоит двухсотлетний опыт отсева потенциальных ренегатов. Да я и вправду не гожусь в члены такого клуба. Правила его намеренно разработаны так, чтобы препятствовать конку­ренции и максимизировать годовые доходы его членов. Что касается годовых доходов, это меня устраивает; но вот с ограничением конкуренции я категорически не согласен. Я понимал, что могу предложить публике великолепный продукт, а эти правила не давали мне провести его на рынок. Чтобы сократить конкуренцию, биржи наложили жесткие ограничения на ценные бумаги во всех видах дея­тельности. Я попытался компенсировать недостаток капи­талов обширной рекламой. Но — увы!.. За рекламой на­столько тщательно следили и подвергали ее таким суро­вым ограничениям, что этот орешек оказался мне не по зубам.

Чтобы держать все под контролем, биржи часто прово­дили аудиторские проверки. Каждый год четыре аудитора биржи оккупировали нашу контору на целых два месяца. По правде говоря, многие аудиторские процедуры и стан­дарты действительно защищают публику от злоупотребле­ний. С фьючерсной индустрией связано столько шарлата­нов, что без жестких стандартов рекламное дело очень скоро стало бы напоминать скачки. Более того, без стандартов на ценные бумаги публика не будет чувствовать уверенности в защищенности своих вкладов. Аудиторы удостоверяют­ся, что деньги клиентов в безопасности, а отчеты о при­былях точны и ни один клиент не станет жертвой крупной фьючерсной биржи.

Аудиторские проверки моей деятельности обычно за­вершались штрафом в 1000 долларов. Чтобы идти в ногу с требованиями, мне были необходимы два лишних работ­ника с полным рабочим днем. Хуже того, ожидание гряду­щих проверок отнимало у меня уверенность в себе. А вдруг в формулировке рекламы окажется что-нибудь обидное для потенциальных конкурентов и их представителей?

В конце концов одна товарная биржа повесила на меня пятизначный штраф, несмотря на то что последние три года я на ней не торговал. Это стало последней каплей. Я продал все свои членства и стал биржевым маклером.