Когда в Японии биржа на два часа закрывается на ланч и игроки расходятся в надежде на разворот тенденции, в Америке царит поздняя ночь. Я закрываю глаза и погружа­юсь в дрему. Во сне я могу почувствовать на языке вкус говядины «Веллингтон» у Дельмонико, где праздновали удачные сделки Джесс Ливермор и мой дедушка Мартин. Я могу услышать, как мой учитель музыки, отец Роберта Шраде, играет в квартете с Брамсом; увидеть тренировки великих игроков в сквош — Коулса и Барнеби; ощутить запахи ночлежек, где Арти осматривал владения призра­ков и колдунов; и почуять возбуждение, царившее в бор­деле Скотта Джоплина, где Мартин развлекался с девоч­ками.

Да, именно такие «университеты» готовят будущего биржевика к успеху. Но, само собой, существуют и насто­ящие учебные заведения — к примеру, колледжи Гарвар­да или «Высшие школы жизни» Линкольна, — которые

специализируются на подготовке хороших солдат, истин­ных верующих и конформистов.

К счастью, я играл в теннис и был неплохим музыкан­том, а мои родители служили для меня достаточной опо­рой, чтобы не потерять уверенности в себе. И мое умение сопротивляться конформизму стало основой моей буду­щей деятельности биржевого спекулянта.

Гарвардская команда по сквошу — одна из самых пре­успевающих команд за всю историю межуниверситетских игр. В 1996 году мужская команда выиграла подряд 70 мат­чей, а женская — 40 матчей подряд. Гарвардцы победили на одиннадцати из последних двенадцати чемпионатов национальных межуниверситетских игр. Это — типичная картина для последних семидесяти лет. Можно предполо­жить, что гарвардская традиция побеждать применима в

некоторых других областях деятельности, в частности, в настольных играх и на бирже.

Я не намерен приносить особо пышные извинения за то, что постоянно ссылаюсь на свой опыт игры в сквош, хотя этот вид спорта вымер, как додо. Разумеется, кроме тех немногочисленных ветеранов, которые еще играют в сквош или помнят, как это делалось, едва ли кто-то сей­час заинтересуется подробностями этой игры. Однако уро­ки, которые я извлек из сквоша, весьма полезны и много­численны. Сами по себе правила игры, в которой сопер­ники, вооруженные потенциально смертоносными ракетками, не разделены сеткой и стоят близко друг к другу, требуют от игрока крепких нервов. Игрокам прихо­дится сдерживать силу удара, чтобы ненароком не убить соперника мячом.

Сквош — это джентльменская игра английских лор­дов: в прошлом только у них хватало денег и свободно­го времени на это развлечение. Традиция требует от игрока в сквош поджимать губы, выпячивать подборо­док, поддерживать в себе боевой дух, скрывать боль,

побеждать с изяществом, а поражение принимать со скромностью.

Родоначальником гарвардских традиций стал Гарри Коулс, который бьщ тренером с 1928 по 1936 год. Знатоки утверждают, что Коулс был самым лучшим игроком за всю историю сквоша. Если кто-либо из его учеников-чем-

пионов не принимал победу с должным изяществом, Гарри играл с ним демонстрационную партию, побеждая в тре­тьем, последнем гейме со счетом 15:0.

Прежде Гарри был тренером в элитном британском «Гарвардском клубе» в Бостоне, и он так и не смирился с тем, что менее аристократические американские игроки променяли длинные белые брюки на шорты. В своей книге «Искусство сквоша» Коулс жалуется:

«Хорошо играть в сквош можно, разумеется, как в длин­ных брюках, так и в шортах. Разница невелика. Но, с дру­гой стороны, никто не сможет возразить против того, что длинные белые брюки придают игре особую прелесть, ут­раченную с появлением шорт... Теперь игроки то и дело выходят на корт в одних спортивных подтяжках. Если б такой игрок хоть раз увидел себя с трибуны, он тут же помчался бы переодеваться!»

Не вызывает сомнений, что изменение старинных тра­диций и возросшая зрелищность игры внесли свой вклад в постигшее Коулса безумие. Последние десять лет своей жизни — с 1936-го по 1946-й — он провел в психиатри­ческой лечебнице.

Когда в 1936 году на смену ему пришел Джек Барнеби, английская традиция уже была изрядно американизиро­вана. Брюки окончательно уступили место шортам. Спорт­сменов выпускали играть за команду, даже если они не прошли финальную подготовку в гарвардских клубах. Но­вичкам больше не нужно было платить за обучение. Джек регулярно набирал учеников «с нуля» и за три года пре­вращал их в первоклассных игроков.

Джек был родом из Хартфорда (штат Коннектикут), где играть в теннис круглый год было невозможно из-за холодного климата и суровости страховых компаний. Ког­да в 1930 году Барнеби появился в Гарварде, один из тен­нисистов предложил ему заняться зимним сквошем, но тот отказался. Вместо этого он попросил Гарри Коулса дать ему шанс выступить за команду; однако Коулс сказал, что все места заняты нынешними или будущими национальны­ми чемпионами.

Единственный путь к игре для Барнеби состоял в том, чтобы платить Коулсу за частные уроки. Джек аккуратно

посещал занятия в течение года, о чем часто рассказывал впоследствии своим ученикам. «Я научился играть на уровне лучших национальных чемпионов того времени — таких, как Глидден, Пул и Стрэчен». Сейчас, когда я пишу эти строки, на мне — рубашка, выпущенная в честь 80-летия Джека Барнеби. О своей игре в 1930-е годы Джек говорил:

«Чем старше мы становились, тем лучше играли». Я све­рился с хрониками и убедился, что это — чистая правда. Джек участвовал и побеждал в финалах множества масса-чусетских турниров, а на демонстрационных играх одер­живал победы над такими чемпионами, как Глидден и Пул.

Когда в 1961 году я получил возможность выступить за команду, мне не хватало аристократизма, но зато я был переполнен боевым духом. Я регулярно переходил в ближ­ний бой и способен был сыграть подряд два матча из пяти сетов, даже не запыхавшись. По этому параметру я отлич­но подходил для гарвардской школы: традиции ее требо­вали, помимо всего прочего, сражаться до последней кап­ли крови.

Однако, боюсь, я был недостаточно утонченным. Я бун­товал против чопорного английского духа, которым была пронизана эта игра. Еще до того, как я взял в руки ракет­ку, я подошел к Джеку Барнеби и заявил: «Я стану луч­шим игроком». Мысленно я уже слышал, как стонут чем­пионы в белых брюках, портретами которых были увеша­ны стены конторы Джека. К чести Джека, он спокойно ответил: «Подожди несколько дней. Я покажу тебе, что такое корт для сквоша». Годы спустя, описывая этот слу­чай, Барнеби был великодушен:

«Поскольку он был новичком и никогда не видел на­стоящей игры, его похвальбу можно счесть простительной. Эти слова для Нидерхоффера были простой констатацией факта, вроде того, как мы говорим: «Я пойду на почту». Четырнадцать месяцев спустя он уже был национальным чемпионом среди юниоров».

Через тридцать пять лет Джек признался мне, что едва сдержал тогда желание заявить мне в ответ: «Ты — самый несносный кретин из всех, которых я имел несчастье встре­чать в Гарварде за сорок лет». Это был первый, но не пос-

ледний случай, когда Джеку приходилось прикусить язык, чтобы не осыпать меня бранью.

Однажды мою игру судил сам Нед Бигелоу. Проиграв, я саркастически бросил ему: «Благодарю!»

«Не стоит. Моей заслуги в этом нет», — ответил он.

«Так я тебе и поверил», — фыркнул я.

Джек сказал мне, что из-за этой перебранки едва не отменили ежегодный национальный турнир: Бигелоу при­грозил лишить нас финансовой поддержки. Но и в тот раз он сумел взять себя в руки и спустя несколько часов осто­рожно добавил: «Возможно, тебе просто не следовало от­вечать ему так язвительно».

«Но, Джек, если б мы не были на содержании у этого йельского сноба, я выиграл бы весь турнир», — возразил я.